
Роль бесстрашной партизанки блестяще сыграла Галина Водяницкая, став лауреатом Госпремии СССР. Ее кинозвезда блеснула на киногоризонте и незаметно сошла в тень. Сегодня, в свои почти восемьдесят семь лет, Галина Владимировна в потрясающей физической форме. Живет в самом центре Москвы, в престижной «сталинке», выглядит максимум на семьдесят очень ухоженных лет. За время нашего разговора она часто повторяла одну и ту же фразу: — Как вы меня нашли? Это первое интервью за последние тридцать лет...
— Галина Владимировна, после фильма «Зоя» вы проснулись знаменитой?
— В сентябре 1944 года эта картина вышла большим тиражом во многих странах мира. Помню, в 1945 году, после победы, по всей Болгарии, где я была, висели афиши с «Зоей». Меня везде узнавали.
— Бремя славы тяжело?
— Я не была этим озабочена, ведь наше поколение романтичное и патриотичное. Я воспринимала работу как свой долг. Фильм снимался в суровых условиях в военной Москве — в павильонах было минус пять градусов. Так что я уже была артисткой, закаленной во всех отношениях.
— Как вы попали на эту роль?
— Я была студенткой ВГИКа, который в войну эвакуировался в Алма-Ату. После выхода знаменитой повести Лидова «Таня», рассказывающей о подвиге Зои Космодемьянской, сразу родилась идея снять о ней фильм. Я, переболев брюшным тифом, была худющая и коротко стриженная. Ассистент режиссера, увидев меня, сфотографировал, потом пригласили на кинопробы. Проб было очень много, решающим стало слово Любови Тимофеевны Космодемьянской, матери Зои, — она выбрала меня.
— Картина получилась жесткая, я бы даже сказал — жестокая.
— В этой картине жестоких людей не было. Жестокий фильм был сделан добрыми руками. Ростислав Плятт играл там главного немца, который меня мучил. В жизни же это добрейший и интеллигентнейший человек. В картине он бил меня, жег мне лицо. Эта сцена давалась Плятту очень тяжело. Режиссер кричал ему: «Ну ударь ты ее, ударь наконец...» У Плятта долго ничего не получалось — воспитание не позволяло... Сцену повешения Зои первоначально снимали в Семипалатинске. Потом в съемки вмешался ЦК ВЛКСМ, и нашу съемочную группу перевели работать в Москву под бдительное идеологическое око.
— Какой осталась в вашей памяти мать Зои Космодемьянской?
— С Любовью Тимофеевной мы сблизились на съемках, я бывала у нее дома. Очень мужественный человек, я до сих пор поражаюсь ее силе воли. Она мне показывала много Зоиных фотографий, живой и казненной. Любовь Тимофеевна уже это все перестрадала, и для нее смерть дочери была судьбой, с которой ничего не поделаешь. Говорят, что мать Зои слишком много выступала в публичных местах. В данном случае слишком много не бывает. Она выступала ровно столько, сколько ее просили, и очень хорошо говорила. Ее постоянно приглашали на отсмотр материала снимаемой картины. Она не требовала стопроцентного сходства и не придиралась к каким-то деталям. Любовь Тимофеевна понимала: фильм посвящен не только Зое, а всем девочкам и мальчикам, погибшим в войну.
— Музыку к фильму писал Шостакович?
— Да, Дмитрий Дмитриевич был другом режиссера Лео Арнштана, их дружба была еще с Ленинграда. Шостакович — потрясающий мастер: вначале он все отсматривал, засекая сцены по секундомеру, и приносил музыкальные куски, написанные точь-в-точь под сцены. Композитор не ошибался ни на секунду.
— Как жила Любовь Космодемьянская, мать двух Героев Советского Союза?
— Очень скромно, у нее не было даже отдельной квартиры, лишь комната в коммуналке, правда в центре Москвы.
— В деревне Петрищево, где казнили Зою, снимали какие-то сцены?
— Нет. Тогда вся деревня была в шоке от происшедшего, и там работать было очень трудно. Нашли похожую деревню, простые люди приходили сниматься в массовке. Когда я перед казнью обращалась к ним с последним словом, то видела у них в глазах слезы. Для простых жителей это было настоящим потрясением.
— Вы тогда еще молодая артистка, где брали эту правду, чтобы так сыграть?
— Я тогда не чувствовала себя артисткой, я была той Зоей, очень сострадала своей героине, потому глубоко вжилась в образ. Сцена повешения была самая неприятная. Снимали все по-настоящему, выбивали табурет, и я повисала на тоненькой страховке. Было два дубля, и все смотрелось очень физиологично. Я была спортсменка, и у меня был спортивный кураж: выдержу или нет. Это очень важно, чтобы актер умел управлять своим телом.
— Вы ходили к ней на могилу, ездили ли на место ее казни в послевоенное время?
— Я даже в этом году была в Петрищеве, меня партизаны Подмосковья приглашали. Там, возле памятника Зое, мне вручили знак «Партизан Московской области». Приятно, что эти мужественные люди приняли меня в свою среду. Часто бываю на Новодевичьем кладбище, на Зоиной могиле. Я почти всю жизнь прожила с ее образом в сердце.
— Сегодня некоторые называют Зою Космодемьянскую сумасшедшей...
— Ах, она поджигала дома, вопят некоторые. У нее задание было такое, она обязана была это делать. Фашистов выкуривали всеми способами. Главное — ее мужество, как она себя вела на допросах. Много кто в семнадцать лет способен смотреть смерти не в глаза, а в самые зрачки?..
— По жизни вы продолжали общаться с Любовью Тимофеевной?
— После выхода картины некоторое время наши пути часто пересекались. Потом мне позвонила одна женщина и сказала, что Любовь Тимофеевна хочет меня удочерить. Я сказала, что моя мама живая, а в жизни двух мам не бывает. Полагаю, мать Зои обиделась: с тех пор мы больше не виделись.
— Ваша киношная жизнь оказалась очень короткой.
— После «Зои» у режиссеров срабатывал стереотип, и мне давали похожие роли — Жанну д’Арк предлагали играть. А моим кумиром стала Серафима Бирман, и мне хотелось играть так же, как она. Но... Своей киношной жизнью я довольна. Дай бог, каждой актрисе сыграть роль, подобную моей «Зое». Эта картина навсегда вошла в историю мирового кино, что бы там ни говорили.
— Скажите, на что вы потратили свою Сталинскую премию?
— Я получила двадцать пять тысяч и купила несколько отрезов на платье. Хорошая портниха пошила мне чудные туалеты. На этом закончилась моя Сталинская премия (смеется). Зато в Каннах блистала.
— Звание «Лауреат Сталинской премии» в жизни помогало?
— Реально ничего это звание не давало. Может, морально по молодости тешило самолюбие. Знаю одно, что вначале меня представляли к премии II степени. Сталин, посмотрев картину, сказал: «Почему вторую? Надо первую степень дать». Возражать ему не смели.
— Потом вы выпали из актерской жизни?
— Бывают в жизни моменты, когда приходится выбирать. Я выбрала семью и материнство и о своем выборе ни грамма не жалею. У меня выросла замечательная дочка. Большую часть жизни я занималась режиссурой дубляжа, озвучивала зарубежные фильмы. Моим голосом говорят Марлен Дитрих и Анна Маньяни.
— Ностальгии об актерском ремесле не было?
— Для меня важнее было быть женой и матерью. Быть женой Сергея Васильева и Лео Арнштана — это тоже неплохой выбор судьбы (улыбается). У меня трое потрясающих внуков, правнук уже есть. Компания очень неплохая. Все меня безумно любят. Это дороже любого звания и гонорара.
Одна известная актриса, узнав, что я иду на интервью с вами, удивленно воскликнула: «А она что, еще живая?» (Смеется.) Это потому, что я нигде не появляюсь — ни на каких тусовках, сборищах. В феврале была на фестивале «Дух огня» в Ханты-Мансийске. Спину держала прямо, улыбалась и шутила. Никто, правда, не догадывался, какой ценой мне это далось. Но я же артистка, играла... Это мне давало определенный адреналин, который в восемьдесят шесть лет нелишний. Кстати, я никогда не скрывала свой возраст. Я самодостаточна, чтобы бояться своих лет.
— Простите, вам скоро девяносто лет, а вы потрясающе выглядите. В чем секрет?
— В молодости очень много занималась спортом. Хорошо плавала. Мне охранник нашего дома как-то сказал: «А вы еще женщина!» Я сначала опешила, потом рассмеялась. Комплимент. Не знаю никаких секретов, диет не соблюдала, и сегодня могу рюмку коньяка выпить.
— О чем мечтаете?
— Умереть на лету.
Добавить комментарий
Комментарии