Как сложилась жизнь прокурора Ингушетии, защищая которого погибли амурские собровцы: эксклюзив АП

Опасный регион

— Юрий Николаевич, вы были старшим помощником прокуратуры Свердловской области по надзору за профессиональной деятельностью органов Федеральной службы безопасности, и вдруг вас назначают прокурором Республики Ингушетия?

— В начале карьеры я 15 лет служил на Северном Кавказе. После окончания Свердловского юридического института в 1976 году меня по госраспределению направили тогда в Чечено-Ингушскую автономную республику. Начинал следователем, был заместителем прокурора, около десяти лет работал прокурором Сунженского района.

К слову, уже после моего отъезда этот район разделили, и сегодня часть территории относится к Чечне. Потом я работал в Центральном аппарате прокуратуры республики, а затем перевёлся на Урал, поскольку сам родом из Урала.

В 2007 году предложение возглавить прокуратуру Ингушетии мне поступило потому, что я хорошо был знаком со спецификой этого региона, и местное население меня знало. Я проработал там около пяти лет.

— В то время там была нестабильная обстановка?

— Потери среди сотрудников силовых структур, и в том числе прокуратуры, очень серьезные. Начальник отдела кадров у меня погиб, еще ряд сотрудников. По сути, там была необъявленная война органам правопорядка и властям. Бандиты незаконных вооруженных формирований под предводительством Доку Умарова держали в страхе население. Их целью было отделение всего Северного Кавказа от России и создание независимого шариатского государства со своими законами.

Они совершали очень тяжкие преступления террористического характера. Страдала сельская интеллигенция: учителя, врачи, люди разных национальностей — я уже не говорю о русских. Был случай, когда семья выехала из станицы Троицкой и на подъезде к Карабулаку всех расстреляли: мужа, жену и двух детей.

— Работали там, выходит, в атмосфере постоянного напряга и страха?

— Речь идет не о страхе, а всё‑таки о долге. Несмотря на опасность, все сотрудники правоохранительных структур каждый день шли и выполняли свои служебные обязанности. Уходили на работу, осознавая, что могут больше не увидеть своих близких. Когда постоянно рискуешь, то даже к таким моментам со временем адаптируешься.

Они совершали очень тяжкие преступления террористического характера. Страдала сельская интеллигенция: учителя, врачи, люди разных национальностей — я уже не говорю о русских. Был случай, когда семья выехала из станицы Троицкой и на подъезде к Карабулаку всех расстреляли: мужа, жену и двух детей.

— Работали там, выходит, в атмосфере постоянного напряга и страха?

— Речь идет не о страхе, а всё‑таки о долге. Несмотря на опасность, все сотрудники правоохранительных структур каждый день шли и выполняли свои служебные обязанности. Уходили на работу, осознавая, что могут больше не увидеть своих близких. Когда постоянно рискуешь, то даже к таким моментам со временем адаптируешься.

Понятно, что были прокурорские проверки, вопросы борьбы с экономической преступностью. И еще я следил за соблюдением законности при проведении сотрудниками правоохранительных органов спецопераций. Бандиты были хорошо вооружены: автоматы, гранатомёты, пистолеты и другое оружие, включая самодельное. Я видел реальную угрозу жизни сотрудникам правоохраны. Но самое главное было — провести спецоперацию так, чтобы население всё понимало правильно, не было разговоров «подложили оружие специально, чтобы создать видимость и кого‑то там ликвидировать». Поэтому я всегда лично выезжал на спецоперации, осматривал место происшествия, чтобы убедиться, что таких фактов не было — это очень важно.

«По нам открыли огонь из гранатомёта»

— Можете вспомнить особо жестокие случаи беспредела с мирным населением?

— До сих пор не могу забыть убийство семьи в станице Орджоникидзевской, где бандиты зверски расправились с русской учительницей. Погибли и трое ее детей. Со стороны местного населения было много погибших, но они представляли силовые структуры — работали в органах МВД, прокуратуре, военизированной охране и были морально готовы к тому, что могут погибнуть. А когда убивают беззащитных людей: врачей, учителей, женщин, детей… Убивают только за то, что ты цыган, армянин или русский. Или просто так, ради провокации.

Помню, был случай: работники устанавливали вышку для сотовой связи, проводили наладку оборудования, и с проезжающей машины по ним открыли огонь. Два трупа. Кому и что эти люди сделали плохого?! Или ночью разгромили асфальтоукладчик для ремонта дорог. Какой в этом смысл? У террористов одна цель: запугать людей, дестабилизировать обстановку: чем хуже, тем лучше.

Расследовал покушение на Евкурова

— Вы в тот период работали совместно с главой республики Юнус-Беком Евкуровым?

— Да. При мне в июне 2009‑го на него было совершено покушение. Президентский кортеж ехал по федеральной трассе «Кавказ». Всё случилось на подъезде к городу Магасу, когда черная иномарка пошла на обгон: террорист-смертник привел в действие бомбу. Я выезжал на место происшествия. Взрыв был такой мощности, что бронированный «мерседес» отбросило более чем на 20 метров. Охранник погиб на месте. Водитель, сам Евкуров и его младший брат получили тяжелые увечья. Мы потом раскрыли это преступление. Заказчики были установлены, их ликвидировали. Покушений было много. Однажды мы выезжаем на место происшествия, осматриваем всё — и тут по нам открывают огонь из гранатомёта.

— Живы остались?

— По счастливой случайности. Перелет был. А буквально через два месяца после покушения на Евкурова другой смертник, протаранив ворота, заехал на «газели» на территорию Назрановского РОВД и привел в действие взрывное устройство. Оно было начинено достаточно большим количеством взрывчатки. В это время как раз шло построение личного состава — в итоге более 20 погибших, и более 130 сотрудников милиции получили ранения. Обстановка была серьезная. Нельзя было появляться в форме в общественных местах. Понятно, что порой надо что‑то купить. Были случаи, когда ребята пошли на рынок в форме — их расстреляли.

— Это касалось в основном сотрудников милиции?

— Чаще всего. Ребята, которые обеспечивали мою безопасность, тоже погибли, царствие им небесное. Меня там постоянно охраняли восемь сотрудников милицейского спецназа. Они менялись. Сначала были тульские несколько смен, потом ребята из Приморья, а потом приехали сотрудники амурского СОБРа. Молодцы, мне просто до глубины души жаль, конечно. Тяжело переживал их гибель. Иногда думаю: можно было поехать по другому маршруту. Может быть, ребята живы остались бы. Но не я определял маршрут. Скорее всего, где‑то их выследили… Они оба получили ордена Мужества.

«Там нужно быть единой командой»

— Юрий Николаевич, вы, конечно, туда семью не брали?

— Супруга была со мной. Она периодически уезжала, потом приезжала. Дети уже в этот период были достаточно взрослые, оставались на Урале, а Валентина Петровна с самого начала была со мной. Она даже награду получила «За верность долгу».

После того как ваши ребята погибли, их сменили другие амурские собровцы. В Назрани мы с ними жили вместе: я в одной комнате, они в соседней. Супруга моя для бойцов была как родная. Уезжаю на работу, она дома остается под охраной. Готовила для всех, как юрист консультировала бойцов по разным вопросам — кому‑то зарплату задерживали или выплаты, еще какие‑то проблемы были. Помогала им заявления составлять, писать письма и обращения. И меня просила: «Юра, а ты по своей линии помоги».

Там нужно быть единой командой, делить хлеб и соль. То, что ел я, то — и они. Помню, как‑то ребята предупредили: «Юрий Николаевич, есть информация, что нас сегодня будут обстреливать из гранатомёта. Мы тут собрали все «бронники», укройтесь хорошо ночью. И лечь надо ближе к стене у окна. На кровать лучше не ложиться». Я говорю: «Нам свои «бронники» отдаете, а как же вы?» — «Не переживайте, нас ребята из других подразделений выручили». Я предложил: «Давайте ночевать вместе». Расстелили с женой матрасы на полу под окном, собровцы легли рядом. Ждем. В 11‑м часу вечера мой кабинет обстреляли. Но все остались живы.

— Как сложилась ваша дальнейшая судьба?

— После Ингушетии меня назначили прокурором Ставропольского края, где обстановка была не лучше — я столкнулся с теми же вооруженными бандформированиями. До моего назначения взорвали рейсовый автобус на автовокзале города Невинномысска, были погибшие и много раненых. Как только меня назначили — тут же нападение на райотдел милиции. Бандиты пытались завладеть оружием в дежурной части. Был захват сотрудников, заложников. А прокуратура была рядом — в соседнем здании.

Затем на Пасху в Минеральных Водах вооруженные бандиты пытались совершить теракт в православном храме. Я выезжал туда. Шесть террористов были ликвидированы. Пришлось их брать штурмом. Слава богу, сотрудники спецподразделения хорошо сработали — никто из людей не пострадал.

Если не брать составляющую, где используются силовые структуры, в Ставрополье было много резонансных коррупционных дел. Я привлекал к уголовной ответственности высоких должностных лиц края за хищения в крупных размерах, злоупотребления и взятки. Мы не только выявляли, расследовали, осуществляли надзор и потом поддерживали обвинение по ним, а доводили до судебного решения громкие дела. Я считаю, что в этом плане прокуратура Ставрополья, как и Ингушетии, была на высоте. Мы справились с задачами, которые на тот момент перед нами ставили президент страны и Генеральный прокурор России.

Взятки на миллиарды

— Какие дела запомнились, когда вы работали уже начальником управления Генпрокуратуры РФ в Уральском федеральном округе?

— Интересных дел было много. Конечно, это расследование в отношении губернатора Челябинской области Михаила Юревича и депутата Государственной думы Вадима Белоусова, обвиняемого во взяточничестве в составе организованной преступной группы. Губернатор и его соратник получали «откаты» за контракты на строительство дорог. Достаточно большой ущерб был нанесен. Доказана сумма взяток размером 3,4 миллиарда рублей. Мы поддерживали обвинение и довели его до конца. Белоусов осужден. Юревич успел сбежать в Лондон, находится в розыске.

Закончив карьеру в области прокурорского надзора, я работал судьей уставного (конституционного) суда Свердловской области. Уголовных дел там, конечно, не было — просто защита интересов граждан. С точки зрения соблюдения правосудия особенность такого суда в том, что решения, которые мне доводилось выносить, обжалованию не подлежат. Они обязательны для руководства и выполнения всеми муниципальными органами. Это богатый опыт. Сейчас я судья в отставке. Тот авторитет, который имеешь, всегда используется на благо граждан. Люди обращаются. Иногда достаточно звонка, чтобы помочь человеку, который ходит по судебным инстанциям и не может найти ответ. Вопрос решается исходя из опыта и авторитета в большей степени.

«Стараюсь быть активным и полезным для людей»

— Дети пошли по вашим стопам?

— У меня две дочери. Старшая занимается адвокатской деятельностью. Младшая работала в органах прокуратуры, уже в отставке, сейчас работает в системе нотариата. Двое внуков — кадеты, в Тюменском кадетском училище обучаются. Один в девятом классе, второй в седьмом. Я ими горжусь. Возможно, пойдут по моим стопам. Со старшим разговаривал: есть у него стремление стать военным прокурором.

— Как сегодня складывается ваша жизнь?

— В марте мне будет 74 года. Остаюсь активным, как и раньше. Я всегда восточными единоборствами занимался: имею спортивные разряды по самбо, вольной борьбе, дзюдо, карате, ушу. Когда приехал на Северный Кавказ, выступал там на городских и республиканских первенствах по дзюдо. И сегодня стараюсь поддерживать физическую форму. В этом году будет уже 10 лет, как я занимаюсь оздоровительной практикой цигун. Обучался у китайского мастера. Познакомился с ним, когда еще работал в Ставропольском крае. Он мой первый учитель. С точки зрения здорового образа жизни считаю, что это самая лучшая практика. Каждый день часа полтора уделяю этому внимание. Очень помогает держать организм в тонусе: при росте 173 сантиметра держу вес 75 кг. Купаюсь в проруби на Крещение.

Ко мне до сих пор обращаются люди с разными просьбами. Сейчас СВО идет, иногда звонят: «Юрий Николаевич, родственник погиб, не можем найти тело. Помогите». Или просят совет в каком‑то вопросе. Стараюсь использовать возможности моего авторитета, знаний, жизненного опыта и быть максимально полезным людям.

Савелий Мосягин: «Хочу стать морпехом!»

«Как бы я хотел хоть раз увидеть живого папу!» — задумчиво говорит Савелий Мосягин, который знаком с отцом только по фото и видеокадрам. Парню было всего 8 месяцев, когда старший уполномоченный отряда милиции специального назначения амурского УМВД уехал в очередную опасную командировку, ставшую для него последней. Савелий уже заканчивает 11-й класс, мечтает стать морпехом и усердно готовится к поступлению в ДВОКУ.

Семь лет назад «Амурская правда» писала репортаж о семьях героев, погибших при исполнении. Заглянули мы и в гости к Мосягиным. Савелий тогда еще в 4-й класс ходил. Помню, задала его маме вопрос: «А если сын решит пойти по стопам отца?» Она с ходу ответила: «Я только приветствовать буду! Главное, чтобы он физически был подготовлен к тому, чтобы служить в спецназе».

Сегодня, в условиях СВО, многие родители отговаривают мальчишек от поступления в военные вузы из-за рисков, связанных с повышенной вероятностью участия в боевых действиях. Татьяна Мосягина осталась своему слову верна.

— Мы не знаем, что случится завтра, послезавтра, через год-два. Время напряженное и в стране, и в мире. Пусть лучше Савелий будет профессионально подготовлен, чтобы не получилось так: мобилизовали после армии и — на передовую. Наше ДВОКУ славится сильной боевой подготовкой, ориентированной на практику. Поэтому отговаривать сына не стала. Он уже сходил в военкомат, написал заявление, что пойдет в военное училище, — говорит мама.

Она — старший инспектор по контролю и обороту гражданского оружия. Работает в Росгвардии, куда сейчас входит спецподразделение, где когда-то служил капитан милиции Мосягин.

— Хотя Савелий совершенно отца не знает, но во всём на него походит. Просто удивительно, как всё передается на генном уровне, — улыбается Татьяна. — Взгляд, какие-то движения, жестикуляция, походка — всё напоминает мне мужа. Даже шуточки. Про Пашку друзья говорили, что он — душа компании. И Савелий такой же, один в один — весельчак и балагур. Только глаза темные, а у Паши были голубые.

Когда Савелию было 10 лет, мама привела его в секцию бокса. Тренер спросил: «Как зовут, как фамилия?» «Мосягин» — тихо ответил мальчик. Борис Вадимович Дубовцев внимательно на него посмотрел, потом взял крепко за плечи и развернул к стене, где висел большой плакат с портретом героя-спецназовца. Оказывается, он хорошо знал погибшего.

«Если кому-то слабость прощу, то тебе, пацан, спуска не будет. Вот твой отец. Будешь подходить, смотреть на него и тренироваться до тех пор, пока у тебя всё не получится!» — мальчишка запомнил эти слова на всю жизнь. Дома в его комнате портрет папы тоже всегда рядом: словно наблюдает за сыном, для которого он — пример чести и долга.

— Семейка у нас маленькая, но дружная. Наша любимица чихуахуа Дарси принесла нам дочку. Дали ей кличку Шелли. Теперь нас четверо, — улыбается Татьяна. — Сын часто говорит мне: «Мам, ты же моя лучшая подруга». Ничего от меня не скрывает. Друзья у него очень хорошие, постоянно у нас тусуются. Я их родителей знаю, общаемся. «Хороший парень вырос, достойный своего отца», — говорит мать, с любовью глядя на сына.

Недавно к Татьяне обратилось руководство областного управления ЗАГС. К юбилею Великой Победы там выпустили сборник воспоминаний «Письма о любви» с отрывками из писем фронтовиков, которые они отправляли домой — матерям, женам, детям. Сейчас готовят второй том — это уже касается современных войн и конфликтов: Афганистан, Вьетнам, Северный Кавказ, Сирия, Украина…

— Конечно, письма на бумаге сегодня никто уже не пишет — есть мессенджеры. Но 16 лет назад Пашка мне писал из Ингушетии. И я ему столько писем писала! — вспоминает Татьяна. — Особенно в его первые боевые командировки. Сотовые тогда у нас еще только начали появляться. Я нашла одно письмо и передала в ЗАГС. Его можно полностью в печать отдать. Оно такое доброе, ласковое, искреннее, где любимый мне предложение сделал в виде рисунка. Мы тогда еще не были женаты. Это Пашино письмо разместят первым во втором томе памятной книги «Письма о любви».