Человек — это тайна

«Тонька будет дояркой…»

 Меня Тоней назвали по тетке — у меня была тетя Тоня, сестра отца. Папа на фронте погиб, есть было нечего. Тетя была добрая, отзывчивая: нам муки насыплет, вот мы лепешки и пекли. А так все больше на лебеде сидели. Я в детстве была невзрачная, вечно голодная, но прыгали и бегали. Дети же! Все время хотелось чего-нибудь украсть сладенького, кусочек сахара, например.

Детство мое прошло в селе Николо-Александровка Октябрьского района Амурской области. Нас у родителей было четверо: три сестры и брат.

Удивительно, но мама нас, трех сестер, выучила на врачей. Подсказал наш дядя, ее брат Иван Иванович Россоха. Он был фельдшер. На него как-то напали пьяные парни, хотели побить, один их нападавших узнал его и говорит: «Хлопцы, кого вы бьете, это же наш врач…» И от него отстали после этих слов. Дядя говорил, что медик — самая нужная, самая благородная профессия на земле.

Первой пошла учиться Наташа, старшая сестра. Потом дошла очередь до меня. Я окончила семь классов. Училась не очень — матери часто на ферме помогала коров доить. Мама говорила: «Тонька будет дояркой, зачем ей учиться?! Хай коров доит…»

Дядя Иван однажды говорит матери: «Манько, завтра я еду в Кивду, там в медицинском училище мой друг директором работает. Мы с ним воевали вместе. Отпусти Тоньку со мной, хай едет учиться…»

Так я с дядей и поехала в Кивду. Первый раз на поезде ехала. Нас встретил дядин друг, директор училища. Он был без руки…

На экзаменах показала себя на троечки. Ну, шо доярка может знать? (Улыбается.)

Но, думаю, меня пожалели и приняли учиться. Но я дядю не подвела, училась хорошо, хотя медицине учиться трудно. Училище я окончила в 1957 году, получила диплом с отличием.

Выпускной в чужом платье

Поехала в облздравотдел за направлением на работу. А начальником амурского здравоохранения был тогда Николай Федотович Шевченко, он тоже по-украински балакал, как мама моя. Увидел мой красный диплом и говорит: «Иди учиться в институт».

И в институте я тоже никого не подвела: хорошо училась, получала повышенную стипендию все годы учебы. На нее и жила, маме нам помогать особо нечем было.

Медицинский институт я окончила в 1963 году. Выпускные экзамены сдала на отлично, мне попался вопрос про терренкур (метод санаторно-курортного лечения, представляющий собой пешие прогулки и подъемы по размеченным маршрутам с чередованием спусков в горной или холмистой местности. — Прим. авт.). Я выпалила комиссии, что это восхождение на возвышенность для тренировки сердечно-сосудистой системы. Меня хотели отправить учиться дальше — в институт курортологии. Думаю, господи, какой институт? У меня юбки нормальной не было. На выпуском вечере была в чужом штапельном платье. Отказалась. Тогда меня направили в село Игнашино Сковородинского района. Тогда я была один врач на две тысячи человек. Там было четыре села, да еще пограничники. Педиатрия, хирургия, гинекология, акушерство, терапия, стоматология — все делала, все умела. Таежный край, мужики часто травмировались в лесу, раны зашивала. В трудных вопросах звонила в Сковородино, коллегам, советовалась.

Могла и своим профессорам из медицинского института позвонить, совет попросить. Никогда отказа не было. Люди ко мне уважительно относились, до сих пор их письма храню.

Первые два года в Игнашине жила у хозяйки на квартире. Потом думаю, что я их стеснять буду, и отгородила себе уголок в больнице. Там и жила. А когда замуж за местного шофера вышла, уже квартиру дали.

 Сердце хирурга

Маме в деревне одной тяжело стало жить, она перебралась в Благовещенск. Там устроилась санитаркой в больницу. Как-то она пол моет, мимо идет профессор Ярослав Петрович Кулик. Он такой шутливый был, спрашивает маму: «Ты, поди, своих детей в деревне оставила?»

А мама говорит: «У меня три дочки — все врачихи. Одна — в Москве, другая — на Украине, а Тонька в Игнашине врачом робит».

Он заинтересовался! Вскорости мне позвонила Галина Семеновна, жена профессора: «Вы не хотите у нас поработать?»

А я перед этим прочитала книжку амурского писателя Бориса Машука «Сердце хирурга». Так она меня захватила, так увлекла! Думаю, вот бы мне с этими кардиохирургами поработать! А тут звонок. Я это расценила как перст судьбы.

Мужу говорю: ты как хочешь, а я поеду. Троих детей в охапку — и в Благовещенск. Потом и муж за мной приехал.

24 июля 1975 года я пришла работать в клинику Ярослава Петровича Кулика. У нас было две послеоперационных палаты по шесть коек каждая, операции шли плановые, операций было много. Тогда не было аппаратуры искусственного кровообращения. Кулик сам с рабочими на заводе «Амурский металлист» все вытачивал. Изобретали, на кустарных аппаратах работали. Операции были очень тяжелые, много больных было запущенных, тяжелых. Их собирали со всего Дальнего Востока.

Мы выхаживали тяжелых пациентов после операций на открытом сердце. Нужно было очень внимательно следить за всеми показателями и параметрами.

Ярослав Петрович Кулик был красивый, умный, веселый человек. Очень талантливый хирург. Никогда не унывал.

Очень жаль, что он уехал из Благовещенска в расцвете своей карьеры: и человеческой, и профессиональной. Ему завидовали, всякие гадости, анонимки на него писали. Ярослав Петрович был очень честный и порядочный человек, а его обвиняли в хамстве, мздоимстве. Ничего этого не было на самом деле. Тогда лучше Ярослава никто не мог оперировать на сердце. Он был честный парень, никогда рубля чужого не брал. Кулик был вынужден уехать из Благовещенска. Улетал на военном самолете, один из благодарных пациентов все ему организовал. В Ленинграде его приняли с распростертыми объятиями.

«Не будете пить и курить — 100 лет проживете»

В реанимации надо решения принимать мгновенно, иначе человек может умереть. Отек легкого — очень серьезное состояние, его надо купировать мгновенно.

Мне 88 лет. В чем мои секреты? Никаких секретов нет. Водку пить не надо, курение — гадость редкая, курить не надо категорически. Не будете пить и курить — лет 100 проживете. Питаюсь я обычно. Все ем, но понемножку. Лучше пять-шесть раз в день покушать, но немного. Переедать нельзя, иначе желудок растянется и будет нагрузка на другие органы пищеварения. Каким бы вкусным блюдо не было — остановись!

Алкоголь в молодости пробовала. Во-первых, мне всегда после выпитого было физически плохо. Потом меня окончательно отучил мой муж покойный. Он любил выпить — и я с ним. Думаю, пусть ему меньше достанется. Как-то стала его ругать за выпивку, а он мне говорит: «А ты тоже пила!» Ага, думаю, дудки тебе, больше никогда и губы не мочила спиртным. Особенно вредны красные вина — они сгущают кровь.

Знаете, я много лет в медицине, а к смерти так и не смогла привыкнуть. Очень больно, когда человек умирает, а ты ничего не можешь сделать. Сейчас почти всех спасаем. Медицина сегодня и медицина 50 лет назад — это две разные истории. Наука продвинулась неимоверно.

«Профессиональное выгорание? Не знаю, что такое…»

Аппаратура — прекрасная, медикаменты — замечательные. А какие сейчас врачи умницы! Словами не передать. Мне есть с чем сравнивать, дольше меня никто не работает. Все молодые, красивые, умные, спортивные, никто не пьет. Была бы моложе — влюбилась бы в наших парней. (Улыбается.)

Нам сейчас тесновато, у нас всего три реанимационные койки, мы ограничены в работе. Это все после пожара, когда в 2021 году наша клиника горела. С тех пор не можем до конца восстановиться. Клинику пока не ремонтируют, обещают построить новую. А когда это будет, неизвестно.

У нас прекрасные хирурги, которые могут выполнять сложнейшие операции.

В среднем пациент после операции на сердце проводит в реанимации от трех до десяти дней. Это все зависит от состояния здоровья человека, от наличия у него хронических заболеваний. И от рук хирурга тоже много зависит.

У нас самая лучшая реанимация! Я как-то возила одного пациента в клинику Новосибирска, посмотрела их реанимацию. Да разве мы так к больным относимся, как там?! У нас отношение намного лучше.

Профессиональное выгорание? Я понятия не имею, что это такое. Очень люблю свою работу и еще хочу работать. Выгорают те, кто не любит свою работу. Мое мнение.

Считаю, что родственников в реанимацию надо пускать. Это важно для выздоровления — психотерапию никто не отменял. Как бы мы хорошо ни обходились с пациентом, но родного человека, его тепло, никто не заменит.

Бытует мнение, что наркоз убирает память. Это неправда. Сейчас современный прекрасный наркоз. Все препараты высокой очистки, современные.

Кто пьет алкоголь и курит, у них значительно чаще бывают осложнения, а те, кто ведет здоровый образ жизни — они, как птички, выскакивают.

Человеческий организм — это тайна. Никто не знает, как мы появились в этой жизни, откуда мы. До конца понять человека невозможно.

«Смерть? Да что о ней думать!..»

Душа? Что-то есть, бесспорно. Невозможно, чтобы никто этим не управлял. Невидимое, таинственное, но что-то есть.

За крышкой гроба ничего живого нет. Сердце не бьется, мозг бездействует, все. Конец! Люди так хотят думать, что после смерти что-то есть. Так легче. Понимаю. Но ничего там уже нет. Через два часа после смерти человек уже синий, холодный, везде цианоз (синюшный оттенок кожи и слизистых оболочек, который возникает из-за нехватки кислорода в крови. — Прим. авт.).

О смерти думаю редко. Зачем он о ней думать? Я еще молодая. (Улыбается.) Все равно она придет, все равно жизнь конечная. Не надо об этом думать. Надо жить — и все.

У меня трое детей, сын и две дочери. Сын и дочь — врачи, вторая дочка иностранный язык в педагогическом университете преподает. Все ребята у меня замечательные. Я добрая, хорошая мама. Мои дети меня с двух слов понимают, а я — их.

Отдыхать не шибко люблю. Неделю без дела посидел — и всё, организм сразу слабеет. Надо обязательно двигаться, надо обязательно работать. У нас есть сады, я там все лето работаю. Все — ради движения и здоровья.

«У меня ничего не болит…»

У меня ничего не болит, лекарство пью очень редко, если простыну. Вот ковид проклятый был, пришлось антибиотики пить.

Генетика? Тятю на войне убило, когда ему было 30 лет, а мама прожила 92 года. До последнего дня была на ногах, умерла мгновенно, видимо от аневризмы аорты. Я ходить по врачам, проверяться особо не люблю, но иногда приходится. Лишние обследования тоже нехорошо.

Если бы мне можно было позвонить себе 17-летней, я бы той Тоне сказала: «Тоня, ты брешешь. Какой врач?! Ты же доярка…»

Простые вопросы.

— Чего вам еще хочется от жизни?

— Работать еще хочу, людям помогать. И чтобы у детей и внуков все хорошо было.

— Мясо или рыба?

— Мяско лучше, рыбу не очень люблю. Мяса много не ем. Как вижу мясо, сразу вспоминаю анатомию. И в сторону его отодвигаю. Борщ похлебала и побежала. Нормально.

— Кот или собака?

-Никто! Они хорошие и прекрасные, но в доме держать не надо. От них болезней много. Особенно когда маленькие дети их лижут, целуют — нельзя это.

— Море или лес?

— Лес, конечно. Еще очень поле люблю.

— Шапка-невидимка или сапоги-скороходы?

— Сапоги, ходить больше надо.

— Во сколько лет вы первый раз поцеловались?.

— В 25. Я все боялась. Врачом уже в Игнашине работала, Сашка, мой будущий муж, как-то давай меня по ноге и руке гладить. Я все сразу поняла и говорю ему: «Пока к Яньке не сходим, никаких гвоздей!» А Янька была секретарем сельского совета, она брак регистрировала. Ко мне приходили молодые девчонки беременные, в Игнашине же пограничников молодых много было. Меня не проведешь! (Смеется.)

— Любимый цвет?

— Зелененький.

— Правда или безопасность?

— Безопасность.

— Похороны или кремация?

— Похороны.

— Вы счастливый человек?

— Не очень. Много пережито, детство голодное, юность тяжелая. Есть печаль на душе, есть.