«Я должна была спасать партбилет или людей?»: история амурской стюардессы, которая в 1981 году вывела пассажиров из горящего самолета

Две авиакатастрофы в амурском небе

Сегодня в Амурской области мало кто помнит о трагических событиях августа 1981 года. Тогда с интервалом в пять дней в регионе произошло сразу две авиакатастрофы.

24 августа в 70 километрах от Завитинска, на высоте более пяти километров, столкнулись гражданский Ан-24 и военный бомбардировщик. На борту пассажирского самолета, летевшего по маршруту Южно-Сахалинск — Комсомольск-на-Амуре — Благовещенск, находились 34 человека. Чудом выжил только один — 20‑летняя студентка из Благовещенска Лариса Савицкая. Спустя 40 лет история ее спасения легла в основу кинофильма «Одна» (12+): так об авиакатастрофе узнала вся страна, а Лариса Савицкая, которую последние годы считали умершей, стала героиней популярных телешоу.

Спустя всего пять дней, 29 августа, в Амурской области произошла еще одна трагедия. В аэропорту Зеи при заходе на посадку во время тумана разбился пассажирский самолет Як-40 Благовещенского объединенного авиаотряда. Он выполнял рейс Иркутск — Чита — Зея — Благовещенск, на борту находились 38 человек: 34 пассажира и 4 члена экипажа. Погибли двое пилотов и один пассажир, 26 человек были ранены. После крушения 22‑летняя стюардесса Неля Лукьяненко, которая сама серьезно пострадала, вывела людей из горящего самолета. Если бы не ее смелость и грамотные действия, жертв могло быть гораздо больше.

Однако эту авиакатастрофу сегодня помнят только сами авиаторы и те, кто чудом выжил или потерял в ней близких. О том, что та самая Неля Лукьяненко (в замужестве — Кондратьева) живет в Благовещенске, «Амурская правда» узнала от ее коллег во время работы над материалом о другой авиакатастрофе — крушении самолета в Тынде в июле 2025 года. Мы долго не могли созвониться с Нелей Николаевной, потом нашу героиню ждала очередная операция и реабилитация — травмы после крушения самолета до сих пор дают о себе знать. Но мы всё‑таки встретились.

«На моем пути попадались хорошие люди»

— Примерно 43 года назад я дала интервью журналистке не помню какой газеты. Потом прочитала статью: а она где‑то не дописала, какие‑то мои слова посчитала ненужными и выбросила, что‑то перекрутила. И мне так стало не по душе, что я сказала: всё, больше никаких интервью! — рассказывает Неля Кондратьева, сидя за чашкой чая в редакции «Амурской правды». — Но Валентина Гурова (основатель авиационно-туристического агентства «Моисей». — Прим. АП), с которой мы много лет проработали в авиаотряде и до сих пор дружим, позвонила мне и сказала, что вам можно доверять.

В этой маленькой, хрупкой женщине с первых минут разговора чувствуется характер. И, слушая о ее судьбе, уже не удивляешься, что в те роковые минуты в самолете она не растерялась.

— Родилась я в Комсомольске. Росла с отцом, а потом меня забрали в Благовещенск бабушка и сестра отца Катерина. Она меня и растила вместе со своими дочерями — они мне как родные сестры, — вспоминает Неля Кондратьева. 

После школы она мечтала стать врачом, но мечта так и осталась мечтой: молодой девчонке надо было самой зарабатывать на жизнь.

— Я пошла учиться на заочный факультет Хабаровского института народного хозяйства, сейчас это Академия экономики и права, — продолжает Неля Николаевна. — Надо было учиться два года заочно в Благовещенске, а третий — защита и госы в Хабаровске. Жить на что‑то надо было, и директор моей школы № 2 Томила Николаевна Проскурдина вместе с моим классным руководителем Людмилой Ивановной Гулидовой предложили работу. И я согласилась: работала в библиотеке, а на полставки — секретарем директора.

Она с благодарностью вспоминает, как учителя, которые еще вчера вызывали ее к доске, помогали ей делать контрольные и курсовые, поддерживали и заботились. «Мы все подружились. Это были великолепные люди, замечательный коллектив, благодаря им я пошла, пошла, пошла… Они мне были как вторая семья», — признается Неля Кондратьева.

«Мне всё это было интересно и в диковинку»

Два года она работала в школе и училась заочно. Но судьбу, как это бывает, изменила случайная встреча.

— Я встретила свою одноклассницу Галину Рыжкову. Она была в форме стюардессы, такая хорошенькая! И меня что‑то пробило! Я до этого вообще никогда не летала на самолете! Говорю: «Галя, к вам можно?» Она сказала: «Попробуй, вдруг возьмут?» Я пришла в Благовещенский авиаотряд, прошла медкомиссию — и меня взяли. Это был конец 1978 года, мне было 19 лет, — вспоминает героиня.

Два месяца она проходила первичную подготовку в учебно-тренировочном центре Хабаровска, затем — стажировку в авиаотряде. Тогда там работало 25 бортпроводниц.

— Инструктором-наставником нашей группы была Валентина Гурова. Мы изучали документацию, технику безопасности, — объясняет Неля Кондратьева. — Потому что самолет, аэродром — это всегда повышенная опасность. После стажировки и инструктажа я получила допуск к самостоятельным полетам.

Даже спустя полвека она, конечно же, помнит свой первый рейс.

— Командиром был Вадим Камынин, замечательный пилот от бога. А бортинженером — Володя Бородин. Он, когда принимал салон, всегда песни пел: арии из оперы, романсы, — с улыбкой вспоминает Неля Николаевна. — Мы тогда полетели на Як-40 в Иркутск — город мне потом как родной стал, как и Хабаровск. Очень часто туда летали.

Она сразу влюбилась в небо и свою профессию:

— Мне всё это было интересно и в диковинку: вот он, самолетик, стоит — просто восхищение! Всё очень нравилось, особенно коллектив. Нравилось работать с людьми. Если рейс отработала душой к пассажирам, то они выходят из самолета и говорят: «Спасибо». И ты сразу получаешь душевное тепло и благодарность. Хотя, конечно, ситуации были самые разные. Но если к человеку с улыбкой, с хорошим настроением, то он растает.

Свою судьбу она тоже встретила в аэропорту — в том самом роковом 1981‑м. Выпускник Славянского авиационно-технического училища Александр Кондратьев приехал в Благовещенск с другом по распределению. Аэропорт амурской столицы стал для молодого инженера-электрика первым и, как окажется позже, единственным на всю жизнь местом работы.

— Приехал в тьмутаракань, на Дальний Восток. Мне Саша очень понравился — симпатичный парень, — улыбается Нелля Кондратьева. — В общем, я глаз на него положила.

Они познакомились в феврале, но быстро поняли — это навсегда. 19 августа влюбленные подали заявление в ЗАГС, не зная, что через 10 дней все планы рухнут — вместе с самолетом в зейском аэропорту.

«Мы вынырнули из тумана и пошли по макушкам сосен»

О событиях 29 августа Неля Николаевна говорит спокойно: «Как‑то это пережила».

— Я в тот день была в резерве — должна была лететь другая стюардесса. Но она не вышла, и я полетела вместо неё. Мы прилетели в Иркутск, там переночевали, возвращались в Благовещенск через Читу и Зею, — вспоминает Неля Николаевна.

Никакого дурного предчувствия не было: обычный рейс, привычная работа. Но на самом подлёте к Зее она вдруг поняла: что‑то идет не так.

— Знаете, обычно, когда мы снижались, сначала с одной стороны было видно Овсянку, а потом река уходила к Зейской ГЭС. Она там даже зимой не замерзает, поэтому на взлетно-посадочную полосу всегда наплывали туманы. Но многие пилоты приспособились, потому что туман был верховой: они подныривали — и выходили на полосу. И вот мы летим, в салоне горит дежурное освещение, я глянула вниз — ничего не видно, — вспоминает Неля Кондратьева. — Чувствую: высота уже низкая, а облачность не уходит. Вдруг сквозь облака вижу — Овсянка, но не в стороне, а прямо под нами прошла. И у меня мысль проскочила: что‑то не то… И буквально тут же: бах, бабах, бабах! Мы падали на огромной скорости, во всём самолете повырывало кресла, меня выкинуло на них вперед. Потом сразу тишина, полная темнота, а потом крики, крики, крики. Их было очень тяжело перенести.

Позже комиссия по расследованию причин авиакатастрофы придет к выводу: Як-40 во время снижения вошел в зону низкой облачности, но в нарушение правил продолжал снижаться вне зоны видимости земли и не переходя на пилотирование по приборам. В итоге столкнулся с деревьями, начал разрушаться и упал на землю.

— Оказалось, мы вынырнули из тумана, но не там — буквально в 200 метрах от полосы. И прям пошли по макушкам сосен: у самолета отбило хвостовую часть и плоскости крыла, поотбивало шасси. И фюзеляж носом уткнулся в березу. Рядом стояли бочки с ГСМ, мы до них чуть‑чуть не долетели. Слава Богу… — вспоминает те страшные секунды стюардесса. — Когда мы остановились, я ремень отстегнула и побежала к выходу, чтобы люк открыть. А не могу: прыгаю, дергаю за ручку, а он не открывается. Поворачиваюсь, а один из пассажиров, бывший военный летчик, говорит матом: «Ты видишь, оттуда пень торчит?! Ты чего прыгаешь?! Открывай вот этот люк, а я — этот!» Благодаря ему я не растерялась! Люк открыла, а на меня — клубы дыма с огнем, волосы подпалило. Давай его обратно прикрывать, а он уже не закрывается, фюзеляж деформировался.

Военный летчик открыл второй люк, и вместе они стали помогать пассажирам выбираться из самолета.

— Мы кресла разгребали, а они выбегали, выбегали. Очень быстро всех вывели. Я, как нас учили, кричала, чтобы люди собрались вместе и не уходили далеко. Ведь уже были сумерки, дело шло к ночи. Помню, когда сама уже выходила: делаю шаг из самолета — и сразу на землю, — объясняет Неля Кондратьева.

Два пилота не смогли выбраться из кабины — их придавило приборными досками. Один пассажир погиб во время крушения.

— Мы только от самолета отошли, как начали взрываться кислородные баллоны. Самолет тут же загорелся. Несколько минут — и его уже практически не было, — вспоминает бортпроводник.

Их спасло то, что самолет не загорелся сразу: остатки горючего были в оторванных во время падения плоскостях крыла. Благодаря этому появились драгоценные минуты на эвакуацию.

Только на земле, стоя под дождем, она поняла — не может сделать даже шага.

— А до этого я боли вообще не чувствовала, как мне потом объяснили врачи — из‑за шокового состояния. Со мной рядом были трое парней-двоковцев. Они сделали руки крестом, посадили меня и донесли до колючей проволоки. Я их отправила по тропинке к зданию аэровокзала. Они пришли и сказали: «Там самолет разбился, там люди!» А диспетчера‑то увидели, что Як-40 с радаров пропал, а куда и что случилось — никто не понял, пламени еще не было видно, — продолжает Неля Кондратьева. — И уже тогда на взлетку приехали скорые из Зеи и нас всех забрали. Помню, среди пострадавших двое зейских врачей — муж и жена: они были сильно травмированы, их унесли на носилках. Женщина беременная сильно пострадала. Позже, как мы узнали, она умерла.

Настоящее чудо: из семи детей, которые находились на борту, ни один не пострадал. «Ни единой царапины!» — удивляет стюардесса.

У самой Нели Николаевны диагностировали черепно-мозговую травму, перелом кости крестца, трещины двух отростков позвонка, была перебита кость правой стопы.

— Я помню, когда нас привезли в Зейскую районную больницу, шок прошел — и меня как начало трясти! Это сейчас с пострадавшими работают врачи, психологи. А тогда врачи просто принесли нам в мензурке спирт: «Так, рот открыли, вдохнули, выпили, выдыхаем». Водой запили, пять минут — шока как не бывало. Все ожили, — рассказывает бортпроводник.

Тогда она не знала, что сарафанное радио уже «похоронило» весь экипаж и пассажиров: будущему мужу, который ждал невесту из рейса, позвонили в общежитие и сказали: «Самолет упал, все погибли». Он рванул в диспетчерскую аэропорта, где сообщили, что погибли двое пилотов и пассажир, остальные — живы.

«Саша меня в гипсе в ЗАГС унес»

Месяц она пролежала в зейской больнице: чтобы переломы быстрее срастались, вместо матраса на кровать положили деревянный щит. Но в конце сентября Неля Николаевна не выдержала и уговорила врачей, чтобы ее выписали.

— На меня надели халат, вызвали скорую, привезли к самолету, без билета, и сказали: «Вот, забирайте вашу!» Экипаж был в шоке, — вспоминает героиня. — Мы прилетели в Благовещенск, из аэропорта на скорой меня увезли в областную больницу. Там я лежала, пока переломы не срослись. С благодарностью вспоминаю врачей: нейрохирурга Александра Карнауха и молодого хирурга Андрея Субботина (экс-министр здравоохранения Амурской области, главный врач Хабаровской краевой больницы. — Прим. АП). Они меня на ноги поставили! Благодарна всем врачам нашей поликлиники, которые мне помогали и до сих пор помогают.

Но авиакатастрофа, больничные палаты и травмы не помешали главному событию — в октябре в ЗАГСе Благовещенска зарегистрировали молодую семью Кондратьевых.

— Саша несколько раз прилетал ко мне в Зею, ухаживал за мной в больнице. А когда меня выписали из областной больницы, он меня в гипсе в ЗАГС унес. Я ему предложила отложить свадьбу, но он сказал: нет, — улыбается Неля Кондратьева. — Свадебного платья у меня не было: я хотела купить его в Иркутске, мы скопили 250 рублей, но они сгорели в моем дипломате, который я бросила в самолете. Танька Бушуева надела на меня свое новое японское платье. Что‑то подмазали, подкрутили — и поехали в ЗАГС! Свадьбу гуляли в общаге, готовили в комнате у девчат и у Валентины Гуровой: салаты строгали в тазики, картошку тушили. Наш инструктор Валентина Буйновская тогда из Тынды передала консервы, шпроты, колбасу копченую. В общем, с миру по нитке — и получился шикарный стол. Пол-общаги гуляло два дня, летку-енку в коридоре танцевали.

Несмотря на месяцы лечения, она успешно сдала сессию (на помощь пришли одногруппники) и получила допуск к госэкзаменам, а позже защитила диплом.

«Люди кричат, самолет горит: какой дипломат с документами?!»

В ноябре, когда казалось, что самое страшное уже позади и надо возвращаться к привычной жизни, мужественная стюардесса Неля Кондратьева пришла в партком авиаотряда.

— Паспорт у меня сгорел в самолете — надо было восстанавливать. И наш парторг спрашивает: «У тебя только паспорт сгорел?» Я говорю: «Да всё! И партбилет, и пропуск в общежитие!» Я же постоянно улетала на несколько дней, поэтому, как говорится, всё своё носила с собой, в дипломате. Во время аварии я про него даже не вспомнила: люди кричат, самолет горит! Какой дипломат?! Меня почти голую привезли в больницу! — даже спустя 45 лет Неля Николаевна не может сдержать эмоций. — Но парторг за это зацепился, и создали у нас на предприятии парткомиссию, вызвали меня на собрание и решали: что со мной делать? Крутили-вертели, а вижу, что у парторга страх в глазах: его же могут наказать за потерю мной партбилета! Я сижу и не могу понять, что со мной происходит? Я еще от травм не отошла, а тут такое.

Единственные из коллектива, кто выступил в защиту, были фронтовик, почетный житель Благовещенска Михаил Аронович Орлов и его супруга Мария Петровна. Но они не смогли перебороть остальных. Большинство проголосовало за вынесение выговора «за неиспользование всех видов хранения партийного документа». С этой формулировкой бортпроводницу, рисковавшую жизнью, отправили на районную парткомиссию.

— Там тоже выслушали, как я потеряла партбилет, почему не оставила его в общежитии. И вдруг мне кто‑то заявляет: «Вы должны были его спасти!» И тут я не выдержала и говорю: «А можно задать вопрос: я должна была спасать партбилет или людей?» И такая гробовая тишина повисла… В итоге они выговор оставили, но не стали лишать членства в партии, потому что всё‑таки люди были спасены. И утвердили решение выдать мне новый партбилет. Он у меня с собой, — Неля Николаевна достает из сумки знакомую всем советским гражданам красную книжечку, на которой черными буквами написано «Коммунистическая партия Советского Союза». 

— Я вышла оттуда в состоянии, как будто меня ушатом грязи облили. Потом это всё как‑то притихло — я работала, платила партвзносы. А потом наступают лихие 90‑е, и господин Ельцин публично уничтожает свой партбилет. Вы знаете, такое ощущение было, как будто мне наплевали в душу, и одна мысль была: «За что со мной так поступили?! За что?!» Я даже аварию как‑то пережила, успокоилась, восстановилась и вернулась. А вот эта история до сих пор во мне занозой сидит, — признается героиня.

Об этой авиакатастрофе предпочли быстро забыть — в ней была 100‑процентная вина экипажа. Медалей или грамот Неле Кондратьевой никто не дал, только в трудовой книжке появилась маленькая строчка: «Объявить благодарность за мужество при эвакуации пассажиров».

«Нужно просто жить»

Из-за травм после авиакатастрофы бортпроводнице допуск в небо был закрыт, ее перевели в отдел труда и заработной платы. И там у активистки Нели всё получалось, работа нравилась, появились карьерные перспективы. Но даже после пережитого ее тянуло туда — в небо. В 1984‑м она тайком откопировала свою медицинскую карту и отправила в Центральную врачебную лётную экспертную комиссию в Москву, подписав: «Хочу летать!» И ее услышали: направили на медкомиссию в Хабаровск, после которой Неля Кондратьева снова вернулась на лётную работу.

— Страшно ли было? Первое время — да, я посадки боялась. А потом, буквально месяца через три, опять в Зее я попала в сильнейшую грозу. Боже, как наши пилоты садили самолет, бедные! Как говорят: «перепад три и две» — это когда уже начинают заклепки вылетать с фюзеляжа. Нас за секунды кидало то резко вниз, потом резко вверх, потом опять вниз. Даже голову поднять было невозможно. В общем — шиворот-навыворот, но они дотянули до полосы. Три-четыре раза, как говорится, «козлонули» и сели. Зарулили на стоянку, прибегает перепуганный дежурный: «Вы откуда?!» И всё: с этого момента у меня чувство страха куда‑то ушло. Потому что я поняла, что чувство страха — это инстинкт самосохранения. Нужно просто жить — вот и всё, — признается Неля Николаевна.

«Как вы летали все эти годы?!»

Она пролетала почти 20 лет — до 1997 года, когда начался развал Благовещенского объединенного отряда.

— Я очень тяжело это приняла, у меня начались сумасшедшие головные боли. После обследований у меня выявили нарушения головного мозга — видимо, после черепно-мозговой травмы. Врачи ужаснулись: «Как вы летали все эти годы?!» Видимо, были положительные эмоции, я очень любила свою работу — это меня и держало, — говорит героиня. — А все эти события просто выбили из колеи. В итоге мне оформили инвалидность после травмы на производстве.

После ухода Неля Николаевна работала в частной компании, потом вышла на пенсию. Муж Александр Николаевич 46 лет отдал аэропорту Благовещенска, многие годы был начальником электрослужбы, год назад вышел на заслуженный отдых. В октябре Кондратьевы отметили сапфировую свадьбу — 45 лет совместной жизни.

— В том полете я здоровье потеряла. Но родила двух замечательных дочерей: старшая с золотой медалью школу окончила, сейчас с внуком живут в Москве. У младшей — серебряная медаль, она окончила Хабаровскую академию экономики и права, 12 лет проработала в банке. Но всё надоело, и ушла в аэропорт. Говорит: «Работаю с людьми, и мне нравится!» У нас маленькая внучка — нянчимся! — с улыбкой говорит Неля Кондратьева.

«Я верю в судьбу, что суждено — то суждено»

В редакцию она принесла фотографии родной школы, учителей и, конечно, любимого коллектива высокого полета.

— В авиаотряде я многие годы вела конкурсы бортпроводников, — Неля Николаевна показывает черно-белые фотографии. — На дальневосточном конкурсе в Хабаровске я сама заняла третье место, а вот конкурс в Южно-Сахалинске. Смотрите, такая форма у нас была красивая! А вот мы девчатами в рейсе, а это — на первомайской демонстрации.

Предприятия нет, но стюардессы до сих пор дружат и общаются: у них даже в соцсетях есть группа с трогательным названием «Стюрочки».

— У нас был очень дружный коллектив, очень! Знаете, почему? Вот вы отработали и домой пришли. А мы прилетели в Киев — и сидим там четверо суток. И всегда — вместе. В рейсах всегда друг друга поддерживали. В лётной работе человек раскрывается, его сразу видно. Соврёшь — долго не продержишься. Экипаж был — одна семья! — с гордостью вспоминает патриот авиаотряда. — Мы до сих пор общаемся, встречаемся!

Неля Николаевна признается: за эти почти полвека она много раз встречала пассажиров, которые были в том роковом полете. Последний раз в поликлинике ее неожиданно окликнул мужчина: «Я вас узнал! Вы — стюардесса с нашего рейса!»

На вопрос, как она объяснила себе то чудесное спасение и стала ли верить в Бога, бортпроводник с 20‑летним стажем и стальным характером спокойно отвечает:

— Никак не объяснила: что случилось — то случилось, в жизни всякое бывает. Человек идет и под машину попадает — его что, Бог не уберег? Конечно, вера должна быть, с ней легче жить. Мне нравится иногда приходить в храм Ксении Петербургской в микрорайоне, нравится сама аура, простор и тишина. Поставлю свечку, посижу на скамеечке — и так хорошо на душе. Но я верю в судьбу. Что суждено — то суждено, нет — так нет. Мне под 70 лет, а я всё еще жива, и на своих двоих. У детей всё хорошо, внуки растут, муж рядом. В общем, живем и радуемся жизни.