В честь Пасхи совершили забег

Духовного, глубинного понимания этого Праздника праздников не было. Только бабушка Аня и тетя Шура, старшая сестра матери, пели непонятный, а от того манящий и запоминающейся тропарь «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…»

На этом вся духовная составляющая заканчивалась, не успев начаться. Я понимал, что Бог — это дядечка с бородой, его распяли на кресте за наши грехи, а он потом ожил и улетел на небо. Теперь оттуда видит жизнь каждого человека, а когда люди умирают, судит их души и определят им место на небе. Оно, по моему пониманию, должно быть обязательно выше облаков. А грешникам, к таковым я относил почти все население деревни, место будет в аду. Там, где жарким пламенем горят костры, а смола из высоких чанов кипит ключом и переливается за край страшно горячими «слезами».

Моя советская Пасха — это обилие еды на столе, с обязательным холодцом, куличами, которые стряпали в металлических формочках. На столе стояла запотевшая банка хмельной браги, которую мать просила наливать «по плечики»… Еще помню тазы сладких тарочек (булочка с повидлом. — Прим. авт.), которые, мы, пацаны, поедали десятками. Особенно хорошо шли сласти из духовки с холодным молоком.

Доярки в пасхальный день приходили на дойку с кошелками еды и брагулькой. Выпивали по кружке, заедали крутыми яйцами с салом и спешили доить совхозных буренок. Потом кто-то из них кричал: «Бабы, бросайте к такой-то матери свои сосалки, пойдем смотреть, как солнышко играет…» — и бабы, чертыхаясь и матюкаясь, бросали доильные аппараты и выбегали из коровника на улицу. Солнышко играло всегда! Оно как бы плясало в чистом деревенском небе, поворачиваясь к людям то одним боком, то другим… Бабоньки, в черных, пропахших силосом и коровьими лепешками доярских халатах, подбоченясь, смотрели на небо.

— Не, что ни говори, а на свете есть какая-то сила! — резюмировали совхозные труженицы и возвращались в коровник допивать брагульку и додаивать коров.

Вечером Святого Воскресения гурт шумел хмельным говорком, бывало, что матерок летел выше высокой крыши. Про воскресшего Христа уже никто не вспоминал. Обсуждали подгоревшее тесто, густой студень и говяжий язык, «который ночь томился, но получился твердый, как падла…» Из щемящего еще помню, что моя бабушка Мотя в вытопленной печи пекла куличи в алюминиевых солдатских кружках. Куличи по форме напоминали большие грибы, были вкусные и румяные. Всем внукам она раздавала по такому «грибу»-куличу.

Сегодняшняя Пасха стала неотъемлемой частью прибыльного бизнеса и атрибутом светской жизни. «Ну что, вы уже разговелись?» — спрашивают друг друга люди, большинство из которых не говели и дня. Перед Пасхой обязательно дорожают куриные яйца (прибыль, и ничего нового). Священники за несколько дней до Воскресения обильными брызгами освещают куличи вместе с тестом и кондитерами. У них это тоже заработок. Наличка спрятана в глубоком кармане подрясника — и настроение вроде как повеселее.

Яркими боками блестит обрядовая атрибутика святого дня. Кондитеры работают без отдыха, выпекая тонны вкусной выпечки. Народу в супермаркетах намного больше, чем в храмах, все толкают перед собой огромные тележки с едой. На праздничном богослужении народу не больше, чем в крутом ночном клубе. Большинство приходят лишь освятить корзинку с вкусной гастрономией.

Журналисты пишут о том, что крестный ход пришелся на снегопад и в «этом верующие увидели особый знак». Знаки и символы везде. «Некликабельные» попы записывают пустые и противоречивые телевизионные обращения к пастве на фоне зеркал. За телевизионной картинкой смотрят больше, чем за собственной душой.

Читаю на сайте предпасхальные новости местной епархии. Они зеркально похожи на новости районной администрации. В них нет главного — Бога, души, добра, милосердия, христианской глубины. С комсомольским задором написано о «пасхальном пробеге» спортсменов из Благовещенска до церкви села Игнатьево. Праздничное послание патриарха, не менее праздничное и казенное послание архиепископа. Ключарь кафедрального собора рассказал о Страстной неделе кадетам, епархиальный совет поздравил управляющего епархией с днем рождения. На сайте его называют днем ангела. Воспитанники воскресной школы узнали, как снимаются телевизионные передачи.

И ни строчки о добрых делах, о помощи нуждающимся, бедным, больным и обездоленным. Ни слова о служении у постели умирающих, ни звука об открытых приютах, благотворительных столовых, о возвращенных старинных иконах, большинство из которых таинственным образом исчезли из амурских храмов в последние годы. Просто ни единой буквы об этом! Тишина о самом главном. Нет ни единого говорящего заголовка в новостях о Слове о Христе, его смерти и его воскрешении ради нас. Есть сказ о том, как члены православного клуба из Зеи ходили на сопку Партизанку.

Прошло четыре десятилетия от налитой по «плечики» в трехлитровую банку советской бражки на пасхальном столе до дня сегодняшнего. Что изменилось с той поры в главном, в ядре и сути этого Праздника праздников? Тот же бисквит с изюмом, правда в более ярких упаковках, более вкусный и духмяный.

Послания, поздравления, протоколы, массовое разговение неговевших. Почти никто не подражает Господу, который своим воскресением избавил нас от смерти. (По крайней мере, об этом неустанно говорит церковь.) Официальная церковь не стоит во главе очереди делящихся вкусной едой с неимущими, не угощает узников, не посещает занедуживших, не стучится в двери к одинокому и слабому. Она не привела своих чад в туберкулезный диспансер, к тем, кому в минувшее Воскресение никто не пришел.

В святом дне не хватает главного — добра, кротости и милосердия. И нас не ведут этой тернистой, но спасительной дорогой. Куда почетней волосяными помазками обильно брызгать водой в разные стороны, на полном серьезе называя это освящением…

Давно нет коммунистических райкомов и горисполкомов с их уполномоченными по делам религии. Райкомы остались в душах многих тех, кто окормляет, освящает и окропляет. Они так и не научились отличать духовное от душевного, кликабельное и пустое от настоящего добра и милосердия.