«Я очень люблю людей — со всеми их плюсами и минусами»: интервью с амурским омбудсменом Натальей Кравчук

Региональный опыт на уровне страны

— Наталья Васильевна, как прошел первый срок в должности уполномоченного, какие главные итоги вы можете назвать? 

— Первые годы я больше налаживала взаимодействие, выстраивала работу, подбирала команду, укрепляла материально-техническую базу. Я очень благодарна предыдущему уполномоченному — Любови Сергеевне Хащевой за создание хорошей базы. Понятно, что новый человек всё выстраивает как бы заново, но это гораздо легче, уже имея некую почву под ногами.

Я создала сеть своих помощников во всех 29 муниципальных образованиях региона — и этот опыт признали образцовым в Госдуме РФ на парламентских слушаниях по работе с помощниками уполномоченных. Мы стали много выступать на дальневосточных координационных советах, на российском уровне стали заявляться, выдвигать законодательные инициативы: за пять лет на имя федерального уполномоченного мы подали свыше 60 законодательных инициатив, из них учтено 20 — это считается хорошим результатом.

— Например?

— Например, мы поднимали проблему потери многодетной семьей своего статуса, если старшему ребенку исполняется 18 лет. Мы неоднократно предлагали поднять этот порог до 23 лет, то есть пока старший ребенок посещает образовательную организацию. И вот два года назад это предложение наконец приняли на федеральном уровне.

— Есть какая-то инициатива, которой вы особенно гордитесь?

— Есть! К примеру, наш региональный опыт по оказанию бесплатной юридической помощи лицам, освободившимся из мест лишения свободы, был рекомендован к применению всем уполномоченным по России. В настоящее время на рассмотрении в Госдуме находится один из наших проектов, касающийся участников СВО из числа детей-сирот, имеющих собственные семьи и продолжающих стоять в очереди на получение жилья. В случае смерти такого участника, не реализовавшего при жизни право на льготное жилищное обеспечение, возникает правовая коллизия: соответствующее лицо исключается из списка нуждающихся в связи со смертью. В связи с этим правовые основания для обеспечения вдовы и несовершеннолетнего ребенка погибшего жилым помещением в порядке универсального правопреемства в настоящее время отсутствуют.

Наша инициатива предусматривает предоставление права вдовам (вдовцам) участников СВО из числа детей-сирот, оставшихся без попечения родителей, не вступившим в повторный брак, при наличии общих детей на получение соцвыплаты от государства для приобретения жилого помещения.

Есть и еще такая проблема: если участник СВО пропадает без вести, проводится анализ ДНК для скорейшего старта поисков. Но срок проведения такой экспертизы порой затягивается до четырех месяцев. К сожалению, дополнительные кадры на эти исследования не выделяются, но мы всё-таки говорим о необходимости ограничить предельный срок экспертизы двумя месяцами с момента поступления биоматериала родственников бойца в экспертное учреждение.

Почему тяжело найти юриста

— Вы до этого много лет проработали в Народном фронте, который тоже занимается защитой прав граждан. В чем различия в работе там и на новой должности?  

— Народный фронт — это президентское движение: то есть если мы обращаемся в какую-то структуру — то и попробуй нам откажи. А на должности уполномоченного я поначалу столкнулась с тем, что нас воспринимали как представителей гражданского общества. А мы — орган государственной правозащиты, должностные лица. Сейчас, конечно, отношение другое — грех жаловаться.

Плюс у меня есть такой инструмент, как публичность, и я могу изложить свою позицию, на которую может быть довольно серьезная реакция вышестоящих структур. Поэтому мы и наш сайт активизировали, и соцсети стали вести. В итоге люди и видят результаты работы, и понимают, куда обратиться. А то был же стереотип: уполномоченный по правам человека — это, главным образом, для тех, кто в тюрьме сидит. А ведь это лишь 20—30 процентов нашей работы.

— За эти пять лет изменилось ли ваше отношение к людям?

— Вы знаете, я очень люблю людей — со всеми их плюсами и минусами. И всегда по тому же принципу подбираю команду. Почему мне и тяжело найти юриста — я ищу не просто профессионала, а человека, умеющего сострадать. И все уже знают: если обидел чем-то гражданина — любого, кто бы ни обратился, — он со мной уже не работает. В нашей работе нужен профессионал, потому что цена этой ошибки — человеческая судьба.

Но при этом нужен профессионал с человеческим отношением: у меня были сотрудники — прекрасные специалисты, но они уходили, не выдерживая работы именно с людьми. А на приемах бывает что угодно: и слёзы, и долгие исповеди ни о чём, даже хамство. И я молодых сотрудников в первую очередь стараюсь учить не воспринимать на свой счет всё это.

Я, конечно, поначалу и сама такой была: почти каждое обращение в голове уносила домой, по ночам просыпалась — всё думала, как помочь. Сейчас я уже, как врач: надел халат — работаешь, снял — оставил работу на работе. Хотя до сих пор, бывает, и по ночам звонят, и в праздники.

«Я не сортирую обращения по тяжести преступления»

— Ваша основная задача — защита прав человека. Значит, и обратиться к вам может любой или есть градация?

— Градация одна — степень нуждаемости в защите. Поэтому помогаем всем, кто оказался в беде и не может справиться сам. Я не сортирую обращения по тяжести преступления, социальному статусу, партийной принадлежности. Даже если ко мне обратится человек, который совершил тяжкое преступление (а у меня в ходе приемов в СИЗО, в колониях есть и такие граждане), но его право на медпомощь или безопасные условия содержания нарушены — я буду его защищать, потому что закон един для всех. А если я буду исходить из личных симпатий, я перестану быть уполномоченным.

— То есть вам приходится бороться самой с собой? Ведь вы же внутренне понимаете, что вам определенный человек действительно неприятен?

— Вы знаете, первый мой прием в должности уполномоченного был в следственном изоляторе. И вся моя прежняя работа, хоть и была связана так же с различными обращениями, но больше социальной направленности. А тут передо мной сидит убийца — трижды рецидивист. Я его выслушала, вышла из кабинета и думаю: «Боже, как я буду работать? Как буду рассматривать жалобы ТАКОГО человека? Он же, в конце концов, не в рай попал». Конечно, первое время морально было тяжело. Я человек православный, и даже на исповеди батюшке говорила: «Мне кажется, я не выдержу». Но, как говорится, по силе духа даётся человеку.

Поэтому я во избежание такой личностной оценки (особенно мне трудно принимать совершивших преступление против малолетних или несовершеннолетних, а таких обращений — практически через одно) не спрашиваю, по какой статье гражданин отбывает наказание. К тому же, они по их же словам, все чисты. За пять лет моей работы в должности уполномоченного один только человек признал себя виновным! И, конечно, я не вмешиваюсь в уголовное судопроизводство, следственные действия. Хотя, если будет обращение по этому поводу, могу запросить в прокуратуре проведение проверки: не затягиваются ли, например, сроки рассмотрения дела, передано ли оно в суд и т. п.

Так что, не трогая ни род занятий, ни меру наказания, мы занимаемся только конкретной проблемой гражданина — здесь и сейчас. А проблем, естественно, очень много, и я физически не смогу принять всех. Поэтому — вот вы спрашивали выше о градации обращений — всё-таки некоторая есть: сначала — к нашим юристам, а потом, если остались-таки вопросы, — уже ко мне. У нас же какой менталитет: руководитель, дескать, внимательнее выслушает и эффективнее решит. Но мы это мнение всё-таки меняем, хотя бы на своем уровне.

— Раз уж мы про заключенных заговорили: я так понимаю, это отдельное направление вашей работы: по регламенту или, можно сказать, ваша инициатива?

— Это моя прямая обязанность, прописанная в законе. Я регулярно, в том числе внепланово посещаю места лишения свободы, чтобы видеть реальную картину. Поэтому вправе общаться с этой категорией граждан, и даже наедине.

— Какие именно права заключённых вы защищаете?

— Чаще всего жалуются на отказы в медпомощи, на условия содержания. Отстаиваю базовые вещи: право на жизнь, здоровье, человеческое обращение. Как реагирует начальство этих учреждений? Я привыкла честно в глаза говорить: здесь вы злоупотребляете, а здесь поможем. И знаете, за эти годы, может, нескромно прозвучит, но среди этих людей я заработала авторитет. Они четко знают: если к уполномоченному обратился, вопрос будет на контроле, будет решён, но только при имеющихся основаниях.

— И нарушения их прав бывают?

— Конечно, и часто. И мы об этом нередко рассказываем публично.

«Я виновата и готова нести ответственность»

— Вы говорили, что за ваши пять лет работы только один заключенный признал свою вину. Что это был за случай?

— Я его запомнила на всю жизнь. Это была женщина, осужденная за убийство мужа. Она 28 лет терпела от него систематические избиения и унижения. И вот однажды не выдержала. Следствие и суд учли это как смягчающее обстоятельство, но срок она всё равно получила. Однако обратилась она ко мне по другому поводу. У женщины было редкое генетическое заболевание, а в тюрьме ей не могли обеспечить необходимое лечение. И вот этот человек меня поразил — я впервые в должности уполномоченного услышала: «Я виновата, готова нести ответственность — строго по закону. Но я должна жить, ради своих детей, которые остались на свободе». Никаких самооправданий и «он сам виноват» — только факты, боль и желание выжить. Я, конечно, не вправе судить ее поступок, моей задачей было добиться для нее жизненно важных лекарств.

Проблему удалось решить, но это не оправдание убийства, это признание того, что перед нами — человек: сломленный, совершивший непоправимое, но не переставший быть матерью и человеком. Мне её судьба и запомнилась сочетанием греха и абсолютной, почти пугающей честности. И готовностью платить по счетам, но не ценой собственной жизни. Такие истории не дают мне зачерстветь. Есть, конечно, скептики: «Разве можно столько терпеть унижение и насилие?»

— А к вам часто обращаются жертвы домашнего насилия?

— Вы знаете, немало — и у этих женщин такой животный страх! И ведь по большому счету им от этого некуда деваться. К сожалению, справедливости ради нужно сказать, что и сами женщины нередко провоцируют семейные трагедии. Что поделать, в любом конфликте участвуют двое. И нас нередко спрашивают, на чьей мы стороне? Но мы не вправе занимать чью-то сторону — мы должны всех в равной мере проконсультировать, как себя вести. И вообще, по опыту, надо всегда делить услышанное пополам и не давать оценку людям. Человек, может, даже не соврал, а, как мне понравилась фраза, добросовестно заблуждался.

От пенсионеров до депутатов: кто обращается к уполномоченному

Чиновники — самые незащищенные

— Кто чаще всего к вам обращается? И, я так понимаю, вам, по сути, каждый раз снова и снова приходится объяснять людям, в чем вообще заключается ваша работа?

— Всё верно. И заключенные, и обычные граждане уверены, что уполномоченный по правам человека решает абсолютно любые вопросы. А обращаются к нам самые разные категории населения: пенсионеры, люди с инвалидностью, многодетные семьи, заключенные и их родственники, участники СВО и их близкие.

А иногда и местные знаменитости, и должностные лица, и депутаты, и спортсмены. Кто-то приходил за консультацией лично, кто-то обращался из мест лишения свободы. Честно, каждый раз это было неожиданностью, потому что думалось: у них же есть ресурсы, связи, адвокаты — к нам-то им зачем? Но сам факт таких обращений говорит о доверии к институту уполномоченного и о том, что проблема не чисто социальная, а общечеловеческая.

Отдельная категория — сами сотрудники госорганов и силовики. Но в основном не по служебным конфликтам, а по бытовым: их, как и всех, могут залить соседи, им могут отказать в приеме в школу, снять с очереди на получение жилья и т. п. Я сама в прошлом — чиновник, и могу сказать, что это, как ни странно, — самая незащищенная категория граждан: ты не пойдешь жаловаться, потому что в структуре же работаешь. Но в то же время ты — человек и тоже нуждаешься в помощи. Многие уверены: подключил ресурс — и решить, что хочешь. Поверьте, это не так.

Объединяет же всех, кто обращается, одно: человек приходит, когда уже перепробовал всё или потерял надежду. И моя задача — не делить их на важных и неважных, а каждому помочь в меру своих полномочий и человеческих сил.

— Как именно, какими инструментами вы можете защитить права человека?

— Инструментов много, все они прописаны в соответствующем законе. Я могу направить запрос в любой госорган, в том числе высшему должностному лицу, и мне обязаны ответить. Могу обратиться в прокуратуру с просьбой о проверке.

Но, на мой взгляд, важнее формальных процедур — умение выстроить диалог. Часто достаточно бывает моего письма руководителю ведомства — коллеги понимают, что вопрос требует внимания, и идут навстречу. Мы работаем конструктивно, без конфронтации. Когда я прихожу к должностному лицу и говорю, не «вы нарушили», а «давайте вместе поможем человеку в рамках закона» — это срабатывает эффективнее любых жалоб.

Плюс — моя публичная позиция. Иногда одного пресс-релиза или поста в соцсетях бывает достаточно, чтобы проблема, тянувшаяся годами, решалась значительно быстрее. Я сейчас не себя хвалю, а возможности публичности, а также совместную работу уполномоченного, органов власти и надзора, которая дает ожидаемый людьми результат.

— А насколько с вашей стороны человеку можно именно гарантировать успешную защиту прав? И вообще, какова ваша конечная цель как уполномоченного: просто проконсультировать человека, сориентировать его или биться вместе с ним в суде?

— Вы правильный акцент сделали: конечная цель — восстановление нарушенных прав в том объеме, который возможен по закону. Конечно, люди в большинстве своем уверены, что уполномоченный именно в суде защитит их права. Но мы в суды не ходим — мы не адвокаты, от имени пострадавшего иск не подаём. Но мы можем проконсультировать по вопросам гражданско-правовых отношений. Я могу ходатайствовать перед судом, а в некоторых случаях — вступить в процесс и дать заключение, ссылаясь на статью 47 Гражданского процессуального кодекса. Могу поддержать позицию человека своим авторитетом.

Вообще, у меня ежегодно более трех тысяч обращений. Из них чисто по моему непосредственному профилю — как уполномоченного, то есть по действию или бездействию должностных лиц, если человек обжаловал их в судебном или административном порядке и не согласен с ними — по большому счету от 100 до 300 обращений.

— Это ж сколько вашего рабочего времени впустую уходит!

— Ну, почему же впустую? Мы понимаем, что правовая грамотность у нас на сегодня неравномерная, поэтому очень многим надо просто что-то подсказать, как-то сориентировать. А цифры не всегда отражают реальную картину. Да, мы за пять лет рассмотрели свыше 16 тысяч обращений, из них более пяти тысяч решили положительно, и вот кто-то в комментариях под этой новостью заметил: мол, чем хвалиться, если КПД всего 30%? Но зачем именно так высчитывать полезное действие? Попробуйте, например, вернуть хотя бы одного человека из плена. Эта адская работа: круглосуточное взаимодействие, общение, запросы, вылеты в Москву, работа с Минобороны. Это невозможно оценить какими-то процентами.

Или, например, вовремя направить человека на высокотехнологичную операцию. Или, например, звонит медсестра из одного из населенных пунктов — в пять утра: умирает человек, а ему не направляют машину — мол, сами справляйтесь. И я тогда звонила напрямую главе минздрава, министр лично распоряжался — выслали машину, спасли человека.

Или, например, нам удалось пересмотреть решение суда — с помощью уполномоченного РФ — он вправе запрашивать материалы уголовного дела. Человеку снизили срок заключения с 12 до 7 лет. И расследование продолжается — был ли вообще состав преступления? Мы обязательно будем следить за этой историей.

— А вы не думали, что многие могут сказать: зачем нам организация, которая просто пересылает запрос? Я же сам могу этот запрос направить?

— Нам много раз сами люди говорили: «Вам совсем по-другому отвечают, чем нам — более качественно». Мы же просим не просто дать ответ заявителю, а обратить внимание на какой-то определенный момент, который при первичном рассмотрении могли не учесть. Наши юристы ведь тоже и отслеживают судебную практику, и анализируют в целом законодательство.

И что еще хорошо, когда человек приходит к нам после всех инстанций — у нас на руках весь набор ответов и отказов, позволяющий анализировать, где в этих ответах могут быть упущения. И ведь находились же! К примеру, недавно рассматривали большую жалобу трудового коллектива: людям везде ответили, что отказы правомерны. Мы взялись рассматривать — нашли массу нарушений законодательства. В итоге дело обернулось на сторону людей.

«Нередко слышу: пойду, мол, к Путину»

— Вы уже упомянули, что уровень правовой грамотности амурчан неравномерный. А в целом, знают ли жители региона свои права, интересуются ли ими, могут ли защищаться?

— С одной стороны, люди стали чаще узнавать какие-то общие нормы: из соцсетей, новостей, даже общения с ИИ — это радует. С другой стороны, многие не понимают процедуру реализации этих прав. Типичная ситуация: человек громко и уверенно ссылается на Конституцию, при этом не составив досудебную претензию или пропустив срок исковой давности. А ведь это база. Поэтому мы еще и проводим некоторые уроки правовой грамотности — к примеру, в содружестве с Соцфондом. И всё больше становится тех, кто грамотно собирает документы, понимает свои выгоды в применении закона — это обнадеживает. Но нередко на приемах я слышу и другое: пойду, мол, к Путину, к уполномоченному именно федерального уровня — они, дескать, мне справедливость вернут!

— И насколько эффективны попытки прыгнуть через голову сразу на самый верх?

— Я довольно часто, еще до своей работы уполномоченным, проводила мастер-классы для общественников по общению с чиновниками. Вот обратились вы к президенту, но обращение (вполне законно!) — пошло вниз, до, скажем, главы города или села. И там, внизу, всё и начнется, потому что вы еще не попытались решить вопрос даже в досудебном порядке. Я не осуждаю — это от отчаяния и недоверия к системе. Но моя задача — не заменить собой все инстанции, а научить человека находить правильный путь — пошагово, если потребуется. И когда заявитель после нашей консультации выигрывает дело самостоятельно, это и есть главный показатель роста правовой грамотности. Хотя справедливости ради — обращения на горячую линию с президентом порой решают такие вопросы, которые стопорились годами!

Недобросовестные коллеги

— С какими обращениями больше всего работы?

— Например, с историями, которые связаны с коллегами-юристами. Есть у нас недобросовестные фирмы, которые обещают людям золотые горы, подписывают договоры на услуги, потом — акты выполненных работ. А на самом деле только направляют запросы (которые и сами их клиенты могли бы направить) — в том числе и нам! Еще и учат своих клиентов: «Если вам будут звонить, например, чиновники, не вздумайте с ними разговаривать — они начнут вас переубеждать».

«Я не имею права давать людям ложную надежду»

По закону или по совести?

— А бывают ли совсем уж тупиковые вопросы, которые решить невозможно?

— Не буду лукавить — бывают, и нередко. Буквально вчера (на момент интервью. – Прим. авт.) пришла женщина с вопросом — я всю ночь над ним не спала, и наутро всех своих сотрудников озадачила! Деталей не оглашаю, но самое сложное в этой истории — соблюсти баланс человечности и законности… Да, тупиковые вопросы бывают, и я не имею права давать людям ложную надежду. В таких случаях моя человеческая задача — по крайней мере, минимизировать страдания: дать контакт соцслужбы, адвоката, волонтеров. Иногда единственное, что я могу, — просто выслушать. Для человека, которого система уже списала, это тоже какая-никакая помощь.

— Вот, например, с защитой людей от нападения бродячих собак — по-моему, полный тупик?

— Почти тупик, но не полностью! Понимаете, точечно-то вопрос решается, но не в системе. Кроме того, помните, я уже упоминала загвоздку: по совести ли поступить или по закону? С собаками — та же сложность: по закону поступить или нет, если на весах этот самый закон и ребенок, на которого набросилась свора?

— Может, вспомните какое-то необычное обращение или крайне интересное?

— Запомнилась история мужчины, которое в свое время имел вес в экономической сфере. Он пришел ко мне как эксперт и заявил, что почти 50% граждан находятся в медорганизациях психиатрического профиля незаконно — их удерживают насильно. При этом законодательство об уполномоченном и другие нормативные акты он знал, казалось, лучше меня. А через месяц в ходе планового мониторинга соблюдения прав граждан в одном из таких учреждений я встретила его уже в стадии обострения. Оказывается, он был пациентом.

И тогда я поняла: иногда «странное» обращение — это крик о помощи, который человек облекает в абсурдную, порой бредовую форму. К сожалению или к счастью, с психиатрией я не работаю. Но этот случай научил меня никогда не спешить с выводами, когда речь о необычном обращении. За ним может стоять судьба человека.

«Можно я вас обниму? Спасибо, что выслушали»

— Первое ваше образование — педагог и психолог. Что вам дают эти навыки в нынешней работе?

— Дают главное — умение слышать, а не просто слушать. Я вижу страх, стыд, агрессию за словами. Это помогает быстрее добраться до сути проблемы и не дать эмоциям разрушить диалог. Потому что порой человек сам не знает, чего хочет. У меня была как-то женщина на приеме: что-то долго рассказывала, а потом говорит: «Можно я вас обниму? Спасибо, что выслушали».

Плюс мой педагогический навык — терпеливо объяснять человеку его права, даже если он с пятого раза не понимает. Но это мое, к слову, второе образование. Первое — учитель начальных классов с дополнительной квалификацией педагог-организатор. А в дальнейшем, в том числе, развивала студенческое самоуправление. Меня до сих пор приглашают на конкурсы студенческого самоуправления, и я вижу, какие у нас творческие, инициативные ребята — с удовольствием присутствую в жюри всегда, потому что это моя первая профессиональная деятельность.

— Через вас проходят сотни людей. Были моменты, когда приходилось себя преодолевать?

— Это, пожалуй, самое тяжелое из всего, чем я занималась в жизни. И тяжесть в колоссальной ответственности — ошибиться в рекомендации, не дожать вопрос, пропустить сигнал, и тем самым, возможно, потерять человека или обречь его на годы мучений.

Конечно, бывают моменты бессилия и уныния. Например, приходит ко мне мать, у которой старший сын погиб на СВО. И пока она его хоронила, объявился отец бойца, который никак не участвовал в его воспитании, не платил алименты, не звонил, а теперь претендует на часть выплат. Как к этому относиться? Как смотреть в глаза матери, которая только что потеряла ребёнка, и объяснять, что формально у отца тоже есть право на эти деньги? Я понимаю, что это закон, но сердце разрывается. И ты не можешь заплакать при матери — ты должен работать, искать аргументы, предлагать варианты. А потом уходишь в свой кабинет и сидишь молча.

Или другая история: женщина, потеряв первого сына, ушла с головой в волонтерство, находя в этом смысл жизни. А потом у нее погиб второй сын. И она пришла ко мне уже не с вопросом о выплатах, а с пустыми глазами: «Я разочаровалась во всём, я больше не верю никому». И я не знаю, чем ей помочь — мои юридические инструменты бессильны. Я могу только сказать: «Я вас слышу, я рядом». Но от этого, к сожалению, не легче ни ей, ни мне. Но я говорю себе: «Ты сама выбрала эту должность — если не ты, то кто?» Встаю и иду дальше, преодолеваю себя, потому что за дверью уже новый посетитель, которому сейчас, возможно, хуже, чем мне. И у него нет права на уныние — у него есть только мы, и, значит, не имеем права раскисать.

Поэтому я, пользуясь случаем, хочу поблагодарить и свой коллектив, потому что один в поле не воин — без них многие проблемы мне бы не удалось решить. И они каждый день готовы в бой — с позитивом, желанием помочь. Принять человека даже с трагической историей — это полдела, но самое сложное — отрабатывать каждую жалобу. А по закону на это тоже определенное время отводится. Хотя, конечно, легче, когда есть уже аналогичные случаи, и ответ можно дать быстрее. У нас даже курьезный случай был: ответили женщине, и она потом возмущалась: «Вы что, не читали мое обращение — почему так быстро ответили?»

И мои сотрудники не списывают обращение в дело, пока не созвонятся с заявителем и он не подтвердит, что всё понятно и решено. Мы — единственный орган, который потом перезванивает и уточняет. Это очень важно, чтобы человек знал, что про него не забыли, что с ним взаимодействуют.

— Наталья Васильевна, какие планы у вас на новую пятилетку в должности?  

— Моя работа — это постоянное развитие. В новой пятилетке планирую сделать ее еще более открытой, мобильной и ориентированной на реальные потребности людей, внедряя всё, что поможет быстрее и эффективнее восстанавливать справедливость.

Надпись на кресте: «Да будет воля Твоя»

— Судя по упоминанию вами православия, это для вас имеет большое значение — именно в связи с работой, с огромными нагрузками? Вот вы упоминали, что нет возможности где-то эмоционально разгрузиться…

— Православие — это еще с детства. Я, конечно, не могу себя назвать воцерковлённой, но это образ жизни, меня к этому мама приучила, и я регулярно исповедуюсь и причащаюсь. При этом, конечно, уважаю все религии, и всем их представителям стараюсь помочь как уполномоченный по правам человека. Я — психолог по образованию. Кому-то музыка помогает обрести душевный покой, кому-то — разговоры с другом, у меня — своё. Кто-то считает: ну как можно чужому человеку рассказывать о своих грехах? Я на исповеди общаюсь сразу ТУДА, наверх, а батюшка — не просто физическое лицо, а проводник, который и помогает мои мысли довести до, так сказать, высших сфер. Хотя справедливости ради — и священнослужители давали какие-то мудрые советы.

Ну а что: ко мне люди приходят, даже просто поговорить, ну и я должна иметь возможность тоже куда-то прийти и хотя бы выговориться. И друзья, конечно, у меня тоже есть, с которыми можно и работу обсудить: «Как ты выдерживаешь?» Ну, я же не железный человек: бывают и слёзы, и усталость, и прочее — всё это по эмоциям бьёт, конечно. Столько бывает историй, где нужно соблюсти тонкую грань и не ошибиться. Поэтому у меня на нательном кресте написано: «Да будет воля Твоя». Меня и наставники учили так: «Делай свое дело с полной отдачей, а там — как получится».