Он все такой же шебутной, неуспокоенный, до всего имеющий дело, так и не привыкший к несправедливости и не желающий мириться с недостатками — ну, разве что поседел да немного раздался в области живота. А так — все тот же узнаваемый Мучицын.
А вот взять и свалиться как снег на голову в воскресенье в гости к Кларе Петровне — аккурат в Международный день повара! Не договариваясь заранее, не предупреждая — вот так неожиданно, незваным гостем… Чем потчевать будет?
Надо было встать минут без пятнадцати шесть, чтобы успеть к первому трамваю, — остановка находилась рядом, чуть ниже общежития, доехать до вокзала, пересесть на другой «трэм» — тот, что шел до «Баляйки», дальше пешком через мрачноватый сквер, где в поисках пустой тары уже шастали шустрые старушки.
Помнится, еще в школе попал на концерт каких-то московских артистов в ДОСА, и между песен, исполняемых ансамблем, конферансье прочитал очень героическую балладу про двух путников – мужчину и женщину, которые устроились на ночлег в зимней тайге. А ночью напали волки, и мужчина всех победил, а утром дама проснулась и спросила, почему ее спутник такой чумазый. Но ее защитник – рыцарь! – ничего не сказал о своем подвиге. Вот такая песнь о благородстве. А кто автор той баллады, я, понятно, не запомнил.
Как показать осень? Взять много желтой краски, смешать с охрой и кое-где добавить ярко-красного. Зелени чуть-чуть, да и то уже с налетом увядания. И еще много бездонной прозрачной сини: небо — оно же синее. И в нем облака… Но все равно чего-то не хватает, правда же?
Петр Палыч, так сложилось, не у дел. То, бывало, съездит во Владимировку, отведет душу на огороде своем — руки к трудам привычным приложит да близкими покомандует, а сейчас какой огород? Теперь уж только на следующее лето надежда. Вот и сидит в четырех стенах, вздыхает. Для него эта квартира городская — что клетка для птицы вольной. Он-то привык за жизнь свою к раздолью бескрайнему. Чтоб поля вокруг от горизонта до горизонта, чтоб хлеба — куда взгляда хватает, а тут — квартира городская.
Сейчас в Первомайском парке, как и на любом другом мало-мальски свободном участке городской земли, готовят шашлыки и продают чипсы и напитки. Так что для того чтобы почувствовать его, понять, ощутить, надо приходить в парк, когда лето прячется до следующего года и когда все размашисто окрашивается в желто-багровые тона; когда появляется возможность подышать покоем и тишиной. Вот тогда, прогуливаясь по шуршащим опавшими листьями аллеям и глядя на студентов худграфа, пытающихся перенести мгновения осени на холст и бумагу, и можно окунуться в прошлое, поговорить с собой — и с парком.
Начинаешь выведывать у Владимира Михайловича Деревянко изюминки его строительной биографии, а он переводит разговор на своих товарищей-сподвижников, коих у него — несть числа. А среди них — и почетные граждане Благовещенска (как и сам он), и депутаты самых разных уровней, и делегаты судьбоносных съездов, и кавалеры самых высоких наград.
В деревеньке одной — неказистая такая деревенька, маленькая, зато название у нее ох какое красивое, светлое, солнечное — мужичок живет. Не один, понятно, живет — жена рядом, хозяйство опять же… Кошак, что по вечерам к соседским кошкам шныряет, разве ж не хозяйство?! Ясен день, и дети у мужичка того есть, все дочки, да и внуки теребят: «Деда, деда…»
Японка покивала в ответ на нашу англо-русскую абракадабру, в которой мы выражали непонимание того, что было обозначено в меню иероглифами, и принесла прекрасно изданный буклет, фотографии коего дублировали все меню. Мы потыкали пальцами в изображения каких-то блюд, после чего я сделал основной заказ.
Магазин «Дом хлеба» в Благовещенске — ну тот, что на Зейской — знаете? Так вот, Виктор Иванович Рябченко его проектировал как Дворец хлеба. Судите сами: каждый регион чем-то знаменит, имеет свою изюминку. Вот и наша область — житница Дальнего Востока. Где, как не здесь, быть Дворцу хлеба?! Начали строить…
Сергея Еременко кто ж не знает? Это — человек-оркестр! Он умеет играть на всем, что может издавать звук. На клавишных играет, как Рихтер, Клиберн и Мацуев, вместе взятые, на гитаре — это симбиоз Паганини и Блэкмора, а на нервах — так ему вообще нет равных. Хотя нервы звук и не издают…
Дом покосившийся да полуповаленный забор из старого редкого почерневшего штакетника — видать, мужика давно в доме нет крепкого. Некое запустение вокруг, упадок — вон и ворона на столбе нахально сидит, аккурат в двух шагах, а даже и не шелохнется, знает, что не подкрадется пацан с рогаткой.
Незатейливая по нынешним временам битловская песенка, которую, несмотря на бешеную популярность во всем мире, мы не могли слушать на пластинках. Песни «Битлз» хоть и не были запрещены, но и не были разрешены.
Как всякий нормальный человек, побродил я немного по свету — все счастье свое искал… Кто ж его не ищет по неопытности? Ну и, было дело, прожил с десяток лет в самом центре Сихотэ-Алиньского заповедника.
